Невозможность романтизма.

Только то поэзия, что делает меня чище и мужественнее

- Ральф Уолдо Эмерсон

Я снова пишу о музыке. О музыке нашего современника – Валентина Васильевича Сильвестрова. К сожалению, как оказалось, большинству моих знакомых (не считая близких) это имя неизвестно. В этом плане я довольно ясно осознаю, что главная задача моих текстов о музыке – это популяризация тех имен и произведений, которые мне представляются замечательными и ценными. И лишь во вторую очередь я стремлюсь как-то расширить свое видение и поделиться им. В качестве музыковедческого исследования мои тексты потянут разве что на работу по музыкальному анализу второкурсника консерватории, единственное отличие в том, что я крайне осторожно отношусь ко всем стереотипам и классификациям (повторение которых обязательно для учащегося). Прискорбно когда уже кандидат продолжает бубнить одни и те же штампы – лиричность, медитативность, духовность, что, увы, тоже не редкость.

Сильвестров как композитор долгое время оставался в тени других авторов, которым удалось лучше вписаться в советскую музыкальную систему. Однако всегда был серьезной величиной не только в кругу киевских «шестидесятников», но его творчество также вызывало самые положительные отзывы у Альфреда Шнитке, Софьи Губайдуллиной, Гии Канчелли, Арво Пярта, а затем и у западных композиторов, исполнителей и музыковедов. Если начать с классификаций, то раннего Сильвестрова относят к авангарду, но большая часть его творчества (начиная с конца 60- начала 70х) определяется как поставангард. Специфика сильвестровского поставангарда – в минимализме средств и в серьезном обращении к романтизму. И действительно фортепианная музыка Сильвестрова для меня порой звучит так, словно создана в современную эпоху, но величайшими мелодистами прошлого – Моцартом, Шубертом, Шопеном. Некоторые музыковеды критикуют его за уход в стилизации, но все-таки большинство внимательных слушателей чувствуют в этой музыке больше чем игру с формами. Вообще термин «постмодернизм», предполагающий игру со стилями и формами, иронию, эклектизм, совершенно не подходит к творчеству Сильвестрова (так же как и например, к Шнитке, несмотря на его полистилистику). Вместо игр с поверхностными смыслами его музыка – это внутреннее путешествие, медитация (в ее западном понимании), погружение на весьма серьезные психические и метафизические глубины.

        Хотя Сильвестрова нередко обвиняют в «стилизациях» под другие эпохи, на мой взгляд, все обстоит с точностью до наоборот: он находит способ выйти за рамки «цитатного мышления» (т.е. взгляда видящего либо прямой повтор, либо стилизацию, либо авангард). Это подтверждает и сам автор: «Вот говорят «романтизм», сейчас – романтизм. Но тут не в романтизме дело, а в возврате музыки к поэзии. Романтизм – тот, изначальный – был встречей поэзии и музыки. В частности Шуберт. И до него писали песни, но вот произошла неотменимая встреча и это называли «романтизмом». На самом деле это не романтизм, это – встреча. Душа человека обрела язык не только поэтический, но и музыкальный. Обрела этот язык».

Действительно творчество Сильвестрова очень сложно связано не только с музыкальной традицией, в которой особое место занимает немецкий романтизм, но и с поэтическим словом. В его произведениях использовались тексты огромного количества поэтов, в т.ч. Китса, Пушкина, Тютчева, Баратынского, Блока, Шевченко, Мандельштама, Айги и самого Сильвестрова. Обращение к романтизму у него напрямую связано с решением стать композитором: по его собственному признанию очень сильное впечатление оказал фильм «Юность Шопена», после которого он начал брать уроки фортепиано, а затем и сочинять музыку. При этом у него не было начального музыкального образования (не учился в музыкальном училище, не знал гармонии), а обучение он начал только в 15 лет. И даже сейчас Сильвестров, отвечая на вопрос «кого из композиторов вы слушаете с наслаждением», без раздумий говорит: «Я все еще люблю Шопена, хотя он вроде бы уже надоел, и все в нем известно». Что же касается обращения к поэтическим текстам, то в этом вроде бы и нет ничего необычного. Многие современные композиторы обращаются к тексту, но для моего восприятия характерна следующая аберрация: если источник – прозаический или канонический текст, то его музыкальная интерпретация чаще всего кажется интересной, даже убедительной (ну например, весьма необычная опера Этвёша по «Трем сестрам» Чехова в постановке, сделанной в стиле японского театра). Но когда это поэтический текст, то почти всегда возникает какая-то фальшь. Как мне кажется, Сильвестров – один из немногих композиторов современности, кто нащупал какой-то свой довольно убедительный выход к поэзии. При этом ему не нужны для выражения своих идей обязательно Стефан Малларме, Томас Стернз Эллиот или Геннадий Айги, он вполне «удовлетворен» классиками. Его трактовка обходит и другую опасность: тут «классики» нисколько не похожи на тусклые трупы, гербарием выпадающие из школьной хрестоматии и звучащие с патетическими интонациями нудной училки. Музыка Сильвестрова проходит как бы по касанию к поэзии Пушкина, Есенина, Мандельштама и других, тем самым лишь намекая на родство и созвучие, но оставляя маркировано пустым пространство для сближения-отдаления поэтических смыслов музыки и стихов.

Можно, конечно, просто послушать его вокальный цикл «Тихие песни», Багатели для фортепиано или сонату «Постскриптум» и скорее всего вы почувствуете, что это не просто китч. Но можно и попытаться понять некоторые моменты его творчества. Мне представляется, что его главное чувство – это род ностальгии по чему-то уходящему, но чрезвычайно важному. В этом есть и личный опыт Сильвестрова, который даже думал прекратить писать музыку после внезапной смерти жены Ларисы Бондаренко в 1996 году. Его реквием так и называется «Реквием по Ларисе» - и это, пожалуй, один из лучших реквиемов, которые я слушал, почти идеальный. Но важнее другое: его внутренняя философия, которую он сам довольно лаконично сформулировал: «Только мелодия делает музыку вечной».

Фактически, это ключ к его творчеству. Его отношение к мелодии. Дело в том, что мелодия исторична и очень близка по смыслу другому конструкту – личности в ее гуманистическом звучании (как если бы действительно существовало единичное). Об историчности мелодии и ее связи с представлениями о субъекте очень хорошо написал Жижек в книге «Устройство разрыва. Параллаксное видение». По его мысли мелодия в строгом смысле слова возникает в Романтизме, что связано с фундаментальным изменением самой музыки: «не будучи боль­ше просто сопровождением передаваемого речью сообщения, она начинает выражать/исполнять свое собственное сообщение, «более глубокое», чем высказываемое в словах… теперь музыка выражает не «семантику души», а изначальный поток jouissance по ту сторо­ну лингвистической осмысленности».

Романтизм – это период когда западная культура впервые осознает и озабочивается возникновением и поддержанием субъекта (до этого Бог был гарантом существования субъекта). Начало этому положили классики венской школы (начиная с Моцарта), которые первыми осознали и выразили разрыв между требованием быть духом (субъектом) и отсутствием какой-либо поддержки от Бога в этом. Музыка была связана с блаженством, но контраст с реальной жизнью творца был очевиден и до романтизма. Кризис классицизма привел к романтизму: к его особому интересу к детству (зарождение личности), к иррациональному и бессознательному (обратная сторона), к синтезу разных форм (поиск целостности субъекта). Но осознание субъекта, его творческой, бессознательной и других сторон прошли в романтизме в крайне мистифицированной форме.

Жижек отмечает, что до венской классической школы мелодия не носит какого-то особого статуса. Он приводит в пример барочный «Канон» Пахельбеля: «сегодня мы автоматически опознаем первые звуки как вступление и ждем поя­вления собственно мелодии. Однако поскольку мы слышим не мелодию, а все более и более замысловатые полифонические вариации того, что воспринималось нами как предмелодическое сопровождение, мы почему-то начинаем чувствовать себя «обманутыми». Откуда взялся этот горизонт ожиданий, который усили­вает ощущение того, что мелодии не хватает?». Чуть далее он ставит вопрос и о том, где заканчивается мелодия в строгом ее понимании, и отвечает на него: «Ответ на этот вопрос можно найти в поздних сочинениях Бетхо­вена (в особенности в его последних фортепианных сонатах), т.е. в Романтизме. Именно в этот момент в классической музыке происходит настоящий прорыв – мелодия в строгом смысле ста­новится «невозможной» (расцвет китча «прелестных романтиче­ских мелодий» - не что иное, как обратная сторона этой фундаментальной невозможности). Таким образом, мы только на пер­вый взгляд имеем дело с универсальным феноменом (мелодией): понятие мелодии «как таковой» все же остается ограниченным определенным историческим периодом... Вероятно, именно возникновение понятия мелодической линии, основного мотива как того, что должно быть «выведено», вылеплено, вытесано из инертного вокального вещества посредством тяжелой работы, и является главным достижением экспрессивного позднего Романтизма».

Здесь нужно вспомнить, что Сильвестров начинал с авангарда, с совершенно немелодичной додекафонной музыки. Авангард ХХ века стремился расширить границы музыки за счет ухода от традиционного понимания мелодии, ритма, тона. Можно сказать, что авангард ринулся в изучение надиндивидуальных процессов, но весьма скоро обнаружилась самоубийственная для музыки и автора сторона этого авангардного жеста. То направление, в котором Сильвестров пошел от авангарда, можно нащупать в названии его вокального цикла. «Тихие песни» – это название как будто знак. Не тишина, а нечто к ней приближающееся – чем не метафора современной субъективности? И музыка один из медиумов этого «еще не». Сам он в книге «Дождаться музыки» говорит об этом произведении следующее:

«Очень важно, что «Тихие песни» предназначены для исполнения  в филармонии. Отсутствие фактуры здесь – это стиль. Эти вещи можно было сделать более мастерски, развить, фактуру разработать и т.д. Но важно было дать им какой-то знак ранимости, беспомощности. Вместе с тем, здесь есть, как мне кажется, большая сила, потому что стихотворение точно «схвачено» в мелодическую форму. Но само изложение как бы эскизное. Это стилистический принцип, который, конечно же, требует адекватного исполнения. Если это есть, возникнет ощущение иносказания, которое говорит о том, что это музыка поставангардного периода».

Эпоха прямого утверждения субъекта давно прошла, романтизм превратился в цитату, и многие уже поспешили объявить смерть автора и субъекта. Причем на месте субъекта сегодня все чаще не ничто, и не какой-то бездушный механизм, но «белый шум», переизбыток недоосмысленного содержания. Однако музыка Сильвестрова показывает, что возможность «быть духом» сохраняется, хотя и в другой форме: не воскрешенье мелодии, но след, отзвук; не данность и самоочевидность субъекта, а встреча с ним там, где его быть не должно. И когда Софья Губайдулина говорит, что Сильвестров как композитор является острейшей точкой какого-то важного пути в искусстве, то, мне кажется, она говорит именно об этом. В некотором смысле музыка Сильвестрова, и особенно фортепианные вещи, делают возможным более глубокий взгляд на «первоисточник» - музыку романтизма. По крайней мере, в чисто гегельянской перспективе разрыв между «утверждающим себя субъектом» Романтизма и «уходящим субъектом» поставангарда следовало бы поместить в сам первоисточник. Зыбкость и нехватка оснований субъекта – это и есть вытесненное содержание Романтизма, его подлинная изнанка, а не случайное искажение внешним воздействием.

В музыке Сильвестрова нет героизма, борьбы, конфликта, но при этом, на мой вкус, он полностью подходит к определению поэзии Уолдо Эмерсона. Прелесть этой музыки не в борьбе, а в демонстрации сопротивления, которое звуковая материя оказывает тишине, и наоборот. Это, кстати, созвучно сложной связи между нехваткой и Реальным в концепции Лакана, – связи, которая обуславливает существование субъекта. То, что сопротивляется мелодии – и есть ее медиум, опосредующий проводник. Поэтому Романтизм действительно возможен только через некоторую видимость его невозможности. Его глубинный смысл сохраняется лишь в каких-то отрицающих Романтизм формах, также как дух или идея существуют в опосредовании материальных вещей (идея – не вещь, но то, что проявляется в организации, движении, управлении вещами).

Это сопротивление не создает содержание (мелодию), но создает место для него (я бы даже сказал «свято место», которое будет заполнено чем-то ценным, а не очередным мусором). Об этом говорит и сам Сильвестров:

«Шенберг сформулировал одну мысль, ее можно рассматривать как парадокс: «Для того, чтобы сказать то же самое, нужно сказать это иначе». Я этот парадокс переворачиваю: для того, чтобы сказать иначе, нужно сказать то же самое. Тут есть связь с метафоричностью. Когда ты говоришь то же самое, но с определенным индексом, то возникает какой-то намек или знак, что ты говоришь что-то иное. А иное здесь – это, конечно, тишина, молчание. Это молчание озвучено не шуршаниями (как у Лахенманна), а стихами и музыкой. То есть оно дается через тексты, как будто бы не молчащие. У того, кто прослушает все песни и уйдет без проклятий, должно остаться ощущение тишины в сознании».

В конечном счете, дело не в Романтизме и его невозможности, дело в том, что поэзия – одно из измерений, где человек становится субъектом, обретает полноту, встречает самого себя. Поэзия ценна тем, что создает человека, который способен больше. Об этом очень хорошо написал Торнтон Уайлдер: «И без поэзии мужчина пойдет на войну, девушка – замуж, жена станет матерью, люди похоронят своих мертвецов и умрут сами; однако, опьяненные стихами, все они устремятся к своему уделу с неоправданными надеждами. Воины якобы завоюют славу, невесты станут Пенелопами, матери родят стране героев, а мертвые погрузятся в лоно своей прародительницы-земли, вечно оставшись в памяти тех, кого они покинули...». Поэзия может мотивировать или напротив приводить в тоску и уныние, она не учит и не делает лучше, но в любом случае она заставляет человека «быть иным». А без этого невозможно быть человеком в полном смысле слова.

Еще немного ненависти?
Прости меня… (рецензия на фильм "Король-рыбак")
Ненависть к поэзии
Стильные и недорогие смартфоны LG на низком старте
Настоящий сервер в корпусе ноутбука
Египет остался без YouTube на месяц
Приложение YouTube для PlayStation 3 с новыми возможностями
Смартфон Explay претендует на лавры Samsung Galaxy II
Краткое руководство по выбору президента.
Apple выпустит сразу два iPhone этом году